Н.Я. Дьяконова
проза Д.Китса жизнь и творчество поэта
Введение
Английский романтизм (общая характеристика)
Ранние годы и раннее творчество
1818 год: «Изабелла» И «Гиперион»
Последние годы. «Канун святой Агнесы», оды, «Ламия»
Заключение
Стихи Д.Китса
Фотографиии
more
buy
more
buy

Поэт Англии первой четверти 19 века

Книга

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ. «КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ», ОДЫ, «ЛАМИЯ»

Таковы, например, «корабль моей удачи еще не распустил свои шелковые паруса» (nor yet has my ship of fortune furled her silken sails) или «да будут сильны золотые побеги твоей девственной короны» (strenght to thy virgin crowne's golden buds). Следуя своему пониманию Шекспира, Китс в монологах нагромождает множество образов.

В пьесе очень большое число архаических форм, как грамматических, так и лексических, которые нередко чередуются с прозаическими модернизмами типа «прислуживаться» (to dance attendance) или «не переигрывай своего лицемерия» (don't overact 'he hypocrite). Неорганичность поэтического языка, неподчинение образов единой мысли превращает провозглашенную Китсом «пре красную чрезмерность» в беспорядочное наслоение поэтических красот.

В соответствии со своей интерпретацией Шекспира Китс стремится в трагедии к воспроизведению огромно го напряжения страстей. Но страсти, приданные его героям, не находят опоры в их слабых душах. Как тонко замечает Гегель, пафос уместен, когда речь идет о сильной душе, «мир которой этот пафос проникает таким образом, что изображается проникновение ее пафосом, а не пафос как таковой».

Между тем герои Китса — Лудольф, Оттон, Альберт, даже злодеи, Конрад и Аранта, несмотря на интенсивность владеющих ими страстей, не способны к решительному, а главное — к последовательному действию. Они произносят пылкие монологи, но характеры их очерчены бледно и расплывчато. Китс не умеет убедительно мотивировать поступки своих героев. Так, ссору принца с отцом он объясняет деспотизмом Оттона и непокорностью Лудольфа, т. е. чертами, не вытекающими из характеров обоих. По мысли автора, принц Лудольф, побуждаемый любовью и смелостью, восстает против тирании отца. Неожиданно, однако, он раскаивается и в битве с врагами, замаскированный, сражается на стороне отца. Его мужество решает исход боя. Этот переход настолько искусствен, что читателю одинаково трудно поверить и в мятежную гордость Лудольфа, которая разлучила его с отцом, и в его внезапно вспыхнувшую сыновнюю любовь. Еще труднее примирить его облик героя с унизительной, плаксивой страстью к Аранте. По замыслу Китса, Лудольф, сломленный ее предательством, подобно Гамлету, утратил веру в человечество. Но Шекспир раскрыл всеобъемлющий характер разочарования Гамлета, мотивировал его всем ходом драматического действия, изобразив убийство брата братом, кровосмесительную страсть жены убитого к убийце, продажность и лицемерие придворных. Между тем разочарование Лудольфа сводится к обманутой любви и не вырастает в общечеловеческую трагедию.

Объективированный мир драмы выявил все то, что в поэзии Китса было наиболее слабым, и прежде всего его неумение создавать полнокровные убедительные характеры. Для этого нужно было такое знание людей и общества, которое не могло быть доступно поэту, вынужденному, дабы «не притупить свою тонкость вульгарностью», подняться над «миром досягаемого», доверяясь лишь «негативной способности» воображения. Попытка Китса перейти к практическому осуществлению своих эстетических идеалов в драме шекспировского образца потерпела неудачу.

После «Оттона Великого» Китс не закончил ни одного крупного произведения. Не завершена ни его вторая редакция «Гипериона», (Hyperion. A Vision, 1819), ни пародийная поэма «Колпак с бубенцами» (The Cap and Bells), ни трагедия «Король Стефан» (King Stephen, 1819).

Китс болезненно ощущал свои неудачи. Он знал, что обречен, понимал, как мало у него остается времени. Между тем он сурово оценивал все свои прежние литературные опыты, осуждая себя за отход от больных вопросов современности. Герой нового варианта «Гипериона», поэт, избежав смертельной опасности, попадает к подножию таинственного алтаря; он просит жрицу объяснить, чему он обязан спасением. Ответ гласит: «Никто не может взойти на эту высоту, кроме тех, для кого несчастья мира — несчастье, не дающее им покоя. Все же остальные, которые находят тихую пристань на свете, где они бездумно дремлют целые дни ... если случайно забредут к этому алтарю, гниют у подножия храма, как едва не случилось с тобой». «Разве нет тысяч людей на свете,—сказал я, успокоенный мягким голосом тени,— которые ощущают титаническую муку мира и, более того, как рабы бедного человечества, трудятся на благо смертным? Я бы должен увидеть других здесь, между тем я один». «Те, о ком ты говоришь, не визионеры,— возразил голос.— Они не слабые мечтатели и они не ищут иных чудес, кроме человеческих лиц, не ищут музыки вне звуков счастливого голоса. Они не приходят сюда, у них и мысли об этом нет.