Н.Я. Дьяконова
проза Д.Китса жизнь и творчество поэта
Введение
Английский романтизм (общая характеристика)
Ранние годы и раннее творчество
1818 год: «Изабелла» И «Гиперион»
Последние годы. «Канун святой Агнесы», оды, «Ламия»
Заключение
Стихи Д.Китса
Фотографиии
more
buy
more
buy

Поэт Англии первой четверти 19 века

Книга

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ. «КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ», ОДЫ, «ЛАМИЯ»

Покинуты! Само слово подобно колоколу, который своим похоронным звоном возвращает меня от тебя к моему одиночеству. Прощай! Фантазия, изменчивая фея, не может обмануть так хорошо, как это принято считать». Дав волю полету фантазии (Киплинг считал строки о волшебных окнах самыми совершенными в английской поэзии), Китс тут же произносит слова, полные горечи и неверия в ее действенную силу.

Движение мысли в этой оде сложно, отражая внутренние противоречия Китса. Соловей в его оде — легкокрылая птица радости и лета. Это определяет один из главных драматических контрастов стихотворения: счастье, воплощенное в соловье, его пении, захватывает поэта и распространяется на окружающий мир (строфы II, IV, V, VII). Но миру блаженства, «соловьиному миру», про­тивостоит беспощадная реальность (строфа III), и она угнетает поэта.

The weariness, the fever, and the fret
Here, where men sit and hear each other groan,
Where youth grows pale, and spectre-thin, and dies
Where but to think is to be full of sorrow
And leaden-eyed despairs,
Where Beauty cannot keep her lustrous eyes,
Or new Love pine at them beyond to-morrow.
(«Ode to a Nightingale», 1819)

Perhaps the self-same song that found a path
Through the sad heart of Ruth, when sick for home,
She stood in tears amid the alien corn;
The same that oft-times hath
Charm'd magic casements, opening on the foam
Of perilous seas, in fairy lands forlorn.
Forlorn! The very word is like a bell
To toll me back from thee to my sole self! Adieu!
The fancy cannot cheat so well
As she is fam'd to do, deceiving elf.
(
«Ode to a Nightingale»)

Такой контраст растет из болезненно переживаемой Китсом раздвоенности чувств, увлекавших его то в «царство Флоры и Пана», то в «борьбу и муки человеческих сердец». По мнению Китса, долг поэта заключается в том, чтобы посвятить себя этой борьбе. Но он боится не совладать со своей задачей, боится разрушить вдохновение и в то же время не знает, имеет ли он право довериться воображению и не уведет ли оно слишком далеко от сферы человеческих интересов и чувств. Внутри контраста между миром соловья и миром людей, составляющего основу стихотворения, нагнетается множество второстепенных противопоставлений, тщательно разграниченных оттенков в пределах одного качества.

Американский ученый Д. Перкинс считает, что все стихотворение напоминает спор двух тенденций в творчестве поэта. Этот спор представляет собой столкновение не интеллектуальных концепций, а глубоко пережитых эмоций. Эмоциональность спора определяет и эмоциональность образов, и многочисленные, часто неожиданные повороты от одной мысли к другой, от утверждения к самоопровержению.

Как правило, эти повороты возникают при смене одной строфы другой. Тут наступает перелом настроения или выдвигается новый аргумент, новый ход мыслей. Нам кажется, что из восьми строф оды шесть могли бы быть самостоятельными стихотворениями, так сказать, усеченными сонетами из десяти строк вместо канонизированных четырнадцати.

В первой строфе выражена основная антитеза оды: сердечная боль поэта (my heart aches), состояние сонного оцепенения (drowsy numbness), в котором он находится,— и счастье поющей птицы, которое в свою очередь вызывает у него ощущение счастья (being too happy in thy happiness). Этой главной антитезе подчинены второстепенные: тяжелые переживания поэта — и легкие крылья невидимой дриады, его скованность — и ее свобода.

Отсюда неожиданный переход ко второй строфе. Поэт уже не может быть счастлив только созерцанием счастья соловья. Он хочет разделить это счастье любой ценой, даже ценой опьянения. Основной контраст получает здесь свое развитие: вино, о котором мечтает поэт, вызывает ассоциации, очень близкие к ассоциациям, вызванным соловьиной песнью; и те и другие включают лето, зелень, деревья (trees, beechen green, summer), но во второй строфе к этому добавляются пляски, провансальские пес ни, веселье, юг, Флора (dance, Provencal song, sunburnt mirth, warm South, Flora). И здесь у Китса возникают как бы подчиненные контрасты: например, прохладного вина, хранившегося глубоко под землей,— и теплого юга.

Развивая мотивы предыдущей строфы, вторая является в то же время самостоятельным стихотворением. Если озаглавить его «К соловью», станет понятно единственное слово, связывающее вторую строфу с первой (thee). От второй строфы к третьей переход также резкий.