Н.Я. Дьяконова
проза Д.Китса жизнь и творчество поэта
Введение
Английский романтизм (общая характеристика)
Ранние годы и раннее творчество
1818 год: «Изабелла» И «Гиперион»
Последние годы. «Канун святой Агнесы», оды, «Ламия»
Заключение
Стихи Д.Китса
Фотографиии
more
buy
more
buy

Поэт Англии первой четверти 19 века

Книга

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ. «КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ», ОДЫ, «ЛАМИЯ»

Здесь названо все то, что хотел бы забыть поэт. Если вторая строфа продолжает ту сторону контраста, которая выражена в описании соловья (строфа первая), то третья развивает другую сторону, связанную с тяжелым душевным состоянием поэта. Таким образом, вторая и третья строфы контрастируют между собой по настроению; а внутри одной из них появляется контраст «свинцовых» и «блестящих» глаз, подчиненный основной антитезе (leaden-eyed, lustrous eyes).

Четвертая строфа начинается с отрицания предыдущей («Прочь! прочь!»— Away! away!). He на колеснице Вакха, а на незримых крыльях поэзии хочет поэт соединиться с соловьем: строфы связаны между собой контрастом, побочным по отношению к главному. В середине строфы — перелом: только что высказанное желание (приблизиться к птице) осуществлено: «Уже с тобою» (already with thee). Развивая центральную антитезу, поэт противопоставляет сияние неба и мрак на земле. Эта строфа, пожалуй, немыслима вне целого.

Пятая строфа со всем великолепием ее описаний кажется почти отступлением, имеющим самодовлеющую ценность. Но она углубляет конфликт между миром, к которому принадлежит соловей, и миром людей. Знаменательно, что на крыльях поэзии Китс уносится... на землю, так как место соловья на земле, в лесной глуши. Многие исследователи заметили пристальное внимание, с каким Китс рассматривает детали описанного им уголка. Детали эти также имеют контрастный характер: «быстро вянущие фиалки» (fast-fading violets) и «расцветающая роза» (coming musk-rose). Китс изображает не только настоящее, но прошлое и будущее каждого явления. Поэтому хотя роза — дитя мая, поэт уже представляет себе, как ею позднее, летом, -завладеют мухи (Midmay's eldest child, the murmuring haunt of flies on summer eves).

Контраст вводит новую, шестую строфу: от полноты восторга перед красотой природы поэт переходит к мысли о смерти. Внутри строфы этот контраст подчеркивается противопоставлением призывающего смерть поэта — и охваченного экстазом соловья.

Как и шестая строфа, седьмая представляет собой новое стихотворение, контрастирующее с предыдущим: ожиданию смерти (шестая строфа) противопоставлено бессмертие песни (VII строфа). Последнее ассоциируется с историческим прошлым, с библейской легендой и с фантастическими видениями. Сопоставление «императора и раба», одинаково слушавших во время оно соловья, усиливает впечатление от интенсивности его воздействия.

Восьмая строфа совершенно лишена самостоятельности. Она подводит итог спору и замыкает круг. Поэт вновь возвращается к себе — с него начиналось стихотворение. Это возвращение отмечено резким снижением лексики:...the fancy cannot cheat so well, As she is fam'd to do, deceiving elf.

В заключительной строфе содержится много откликов на предыдущие, как в форме антитезы, так и в виде параллели. «Экстатическая» песня превратилась в «жалобный гимн» (plaintive anthem), который «тает вдали» (fades), так же как раньше стремился «растаять» (fade) во мраке леса и ночи сам поэт. Вновь возникает «вторичный» контраст: песня, замирая, то поднимается вверх по склонам холма, то опускается в глубокие долины (up the hillside, and now'tis buried deep in the next val ley-glade). В смене наречий up... deep... past /the mea dows/. over/the stream/ передана динамика быстрого движения. Частые спондеи (/near mead/ ows, /still stream/, /next val/ley) и инверсии создают впечатление неравномерных движений летящей птицы. Так же как звуки соловьиной песни то слышнее, то глуше, то наверху, то внизу, так и стихотворение то словно стремится ввысь, то опускается до земли.

5

«Ода соловью», так же как «Ода греческой вазе», на новый лад отражает старые сомнения Китса. Он пытается решить, может ли искусство служить восполнением жизни, может ли оно заставить забыть о действительности. Решение дается поэту ценой душевной борьбы. В известном смысле обе оды можно назвать стихотворениями с гамлетовской темой, по-новому сформулированной: может ли поэт не думать о «борьбе и муке человеческих сердец» и наслаждаться соловьиным лесом, вечной красотой искусства. На этот вопрос обе оды отвечают «нет». Ответ дается не в абстрактно-логических формулах долженствования, а на языке чувств: поэт не может не думать, не может забыть. Это ясно из строя обеих од.

Так же как «Гамлет», они поражают чрезвычайно сложным соотношением объективного и субъективного начал.