Н.Я. Дьяконова
проза Д.Китса жизнь и творчество поэта
Введение
Английский романтизм (общая характеристика)
Ранние годы и раннее творчество
1818 год: «Изабелла» И «Гиперион»
Последние годы. «Канун святой Агнесы», оды, «Ламия»
Заключение
Стихи Д.Китса
Фотографиии
more
buy
more
buy

Поэт Англии первой четверти 19 века

Книга

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ. «КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ», ОДЫ, «ЛАМИЯ»

В самом деле: кто эти юноши — боги или смертные? Куда ведет жрец украшенную гирляндами телицу? Где, в горах или на морском берегу, находится горо­док? Конкретные детали даны в форме вопросов, от чего реальность их сочетается с известной загадочностью.

Контрастно сопоставление воспетой в оде любви — счастливой, хотя и неудовлетворенной — и той несчастной, хотя и удовлетворенной любви, на которую обречены смертные. Контрастны также безличная по видимости описательность оды — и отчаяние поэта, прорывающееся в центральной, кульминационной строфе и окрашивающее все остальные строфы.

Философичность содержания соединяется здесь с пластичностью изображения, простота лексики — с метафоричностью, традиционная форма оды — с метрическим новаторством, строгая правильность — с разнообразием. Китс использует строение оды, принятое у поэтов XVIII в., но вырабатывает новую строфическую форму, по существу близкую к схеме сонета.

Пожалуй, ни одно стихотворение не породило такого большого числа разноречивых суждений, как «Ода греческой вазе». Любопытная подборка этих суждений представлена в книге Лайона. Если ранние исследователи видели в оде только выражение эстетского бегства от действительности, доказательство того, что для Китса «искусство значило больше жизни», то исследователи более поздние возражали против подобного толкования, подчеркивая философское, гуманистическое содержание оды. По формулировке К. Д. Торна, воображение, воспринимая красоту, постигает и истину. Ощущение красоты означает эмоциональное познание жизненной правды, заключенной в произведении искусства. Прекрасное стимулирует воображение, а оно открывает истину, но не логически, как нравственную, философскую или религиозную идею, а путем «прозрения в универсальное сердце человеческое». Истина, познанная эмоционально, благодаря «восприятию воображением» (imaginative perception),— это красота, а такая красота есть истина.

Споры возникали также по поводу того, передает ли сентенция о красоте и истине мысль самого Китса, или это голос античной вазы, от которой Китс отделяет себя с полным сознанием ограниченности подобного миропонимания.

Маловероятно, однако, чтобы Китс противопоставлял себя ее голосу. Ведь слова „truth" и „beauty" у Китса не разделяются: «То, что воображение воспринимает как красоту, должно быть истинным». Поэтому трудно думать, что заключительное изречение выражает лишь способность Китса к перевоплощению, в данном случае — к угадыванию того, что должна была бы возвестить человечеству «холодная пастораль», т. е. греческая ваза.

Китс считал красоту истинной сутью вещей, поскольку вселенная прекрасна, когда на нее не падает зловещая тень от дурных дел человеческих. Чуть ли не сто лет спустя Блок советовал художнику: Сотри случайные черты, И ты увидишь — мир прекрасен.

Китс всеми силами стремился «стереть случайные черты» и дойти до сущности — т. е. до прекрасной, а тем самым истинной сути вещей: Об этом он и говорит — от имени вазы, не обособляя себя от нее. Разница лишь в том, что Китс, поэт бурного и жестокого века, знает, сколь мало мудрость вазы может утешить человека. Она будет его другом «среди иного горя, чем наше», она скажет свои слова об истинности красоты, но вряд ли ее слова смягчат это горе, так же как не смягчают они и горя самого поэта.

Таким образом, красота для Китса тождественна воспринимаемой воображением истинной сущности жизни, какой она должна быть. Но реальная действительность резко противоречит этой идеальной сущности и по тому причиняет страдания.
В сложной форме эта же мысль выражена в «Оде соловью».

4

Стихотворение целиком построено на переходах от отчаяния и жажды смерти к упоению красотой, а затем опять к отчаянию и тоске. Вместе с соловьем поэт хочет забыть «усталость, лихорадку и тревоги мира, где люди безучастно слушают стоны близких..., где юность бледнеет, худеет, превращаясь в тень, и умирает, где мыслить — значит быть полным скорби и отчаяния свинцово-тяжелыми глазами, где красота не может сохранить блеска своих глаз, а любовь не может долго к ней стремиться». Китс выражает желание умереть под звуки соловьиной песни — «той самой песни, что нашла дорогу к печальному сердцу Руфи, когда, тоскуя по родине, она стояла в слезах среди чуждых колосьев... той песни, которая часто своим очарованием открывала таинственные окна над пеною гибельных морей в покинутых волшебных странах.