Н.Я. Дьяконова
проза Д.Китса жизнь и творчество поэта
Введение
Английский романтизм (общая характеристика)
Ранние годы и раннее творчество
1818 год: «Изабелла» И «Гиперион»
Последние годы. «Канун святой Агнесы», оды, «Ламия»
Заключение
Стихи Д.Китса
Фотографиии
more
buy
more
buy

Поэт Англии первой четверти 19 века

Книга

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ. «КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ», ОДЫ, «ЛАМИЯ»

Он пишет, что блаженство Ликия и Ламии было прервано до прихода Аполлония громкими звуками трубы. Ламия зарыдала, услышав эти звуки, так как поняла, что они напомнили Ликию о существовании мира вне ее страсти, что он захочет вернуться к этому миру. У Бертона этой детали нет. Далее, когда Ламия исчезла, «пронзенная, как копьем», взглядом Аполлония и его возгласом «змея!», Ликий, «лишенный своего счастья», тотчас умер. О смерти Ликия Бертон ничего не говорит.

Хотя символика этой поэмы как будто бы очень проста, она до сих пор вызывает разноречивые толкования. По-видимому, Ламия олицетворяет любовь и воображение, Ликий — художника, поэта; гости, собравшиеся на брачный пир,— толпу, «стадо», а мудрый Аполлоний — философа-рационалиста, разрушающего фантастическое существо — поэзию. По поводу жестокости Аполлония Ките говорит: «Разве не бежит очарование от одного прикосновения холодной философии? Некогда на небе была таинственная радуга; теперь мы знаем ее строение, она дана нам в скучном каталоге обыденных вещей. Философия подрезает крылья ангелов, побеждает все таинства с помощью правил и линейки... разрушает радугу, так же как она когда-то заставила нежную Ламию превратиться в тень».

...Do not all charms fly
At the mere touch of cold philosophy?
There was an awful rainbow once in heaven;
We know her woof, her texture; she is given
In the dull catalogue of common things.
Philosophy will clip an Angel's wings,
Conquer all mysteries by rule and line
Unweave a rainbow, as it erewhile made
The tender-person'd Lamia melt into a shade.
(«Lamia», II)

Один из первых рецензентов поэмы, Хент, писал, что поэма опровергает рационалистическую философию и противопоставляет ей поэзию (в образе Ламии). Однако некоторые детали поэмы показывают, что Китс не знал, насколько благодетельно для Ликия его увлечение оборотнем, т. е. чистым воображением. Так, дом Ламии поэт называет «пурпурным дворцом сладостного греха» (the purple-lined palace of sweet sin) — выражение, совершенно невозможное для него в «Кануне святой Агнесы», где правота презревших мир влюбленных не подвергается сомнению.

Критики не раз обращали внимание на противоречивость «Ламии». Одни считают, что Китс сам стоит на стороне чувства, т. е. на стороне Ламии и Ливия, но понимает неизбежность победы разума над иллюзиями любви.

Другие, напротив, видят в «Ламии» торжество воображения, чувства над реальностью и поэзией, верной реальности. «Поэзия чувств» в «Ламии» будто бы побеждает «поэзию мысли». Аполлоний разрушил чары Ламии и самое Ламию, так как она увлекала своего возлюбленного к жизненным наслаждениям и бездумным радостям и потому была опасна для истины и философии. Но Ликий-Китс не может существовать без Ламии и гибнет. Тем самым воображение и поэзия оказываются сильнее.

Дж. М. Мерри писал, что Китс сам не знал, как ему следует отнестись к Ламии, но, во всяком случае, понимал, что без Ламии-воображения жить не может.

По-видимому, в «Ламии» Китс вновь возвращается к давно мучившему его вопросу о том, смеет ли поэт предаться воображению, презрев свои общественные задачи. И, с другой стороны, если он останется верен правде фактов, не уничтожит ли она его талант.

Еще в стихотворении «Сон и поэзия», описывая чудесное видение, призывающее его к «благородной жизни» во имя человечества, Китс говорит, что видение это блекнет, когда «с удвоенной силой, подобно потоку грязи, его душой овладевает ощущение действительности и уносит его душу в ничто».

Если в начале 1819 г., во время работы над «Кануном святой Агнесы», Китс убеждает себя в святости воображения, то к середине года он во власти прежних колебаний; он знает, что не может существовать без поэзии воображения, но не уверен ни в своем нравственном праве жить только в мире образов, ни в способности воображения высоко подняться над реальной действительностью. Как ни был счастлив Ликий в объятиях Ламии, он не мог не услышать голоса труб, донесшегося до него из забытой им жизни, он не мог не пожелать включить в эту жизнь свое призрачное счастье, которое она не могла не погубить.

Китс показывает лишь неизбежное крушение иллюзии, а, как нам кажется, к числу иллюзий Китс в это время склонен отнести и воображение, и поэзию (во всяком случае, собственную). Хотя Китс и не ставит перед собой ясно сформулированных рационалистических проблем, они сами врываются в его творчество.